17

Он говори́л о том (er redete darüber), как мно́го прихо́дится рабо́тать (wie viel man gezwungen war zu arbeiten; прихо́дится /мне/… – /ich/ bin gezwungen zu …; приходи́ться – entfallen), когда́ хо́чешь стать образцо́вым се́льским хозя́ином (wenn man ein vorbildlicher Landwirt werden wollte; образцо́вый – vorbildlich, mustergültig; образе́ц – Vorbild, Muster; се́льский – Land-, ländlich, dörflich; село́ – Dorf). А я ду́мал (während ich dachte): како́й это тяжёлый и лени́вый ма́лый (was für ein schwerer = schwieriger und fauler Bursche)! Он, когда говори́л о чёмнибудь серьёзно (wenn er über irgendetwas ernst sprach), то с напряжением тянул «ээээ» (dann dehnte er mit Anstrengung = angestrengt /die Worte/ mit einem “äh-h-h-h“; тяну́ть – ziehen; dehnen), и рабо́тал так же, как говори́л (und er arbeitete genauso wie er sprach), — ме́дленно, всегда́ опа́здывая (langsam, sich immer verspätend; опа́здывать), пропуска́я сро́ки (die Fristen nicht einhaltend; пропуска́ть – vorbeilassen; verpassen /etwas Wichtiges/). В его делови́тость я пло́хо ве́рил уже́ потому́ (an seine Geschäftstüchtigkeit glaubte ich schon deshalb nicht: “schlecht“), что пи́сьма (weil die Briefe), кото́рые я поруча́л ему́ отправля́ть на по́чту (die ich ihm gab, damit er sie zur Post brachte; поруча́ть – anweisen, beauftragen; отправля́ть – schicken, senden; befördern), он по це́лым неде́лям таска́л у себя́ в карма́не (er ganze Wochen lang bei sich in der Hosentasche = in seiner Hosentasche herumtrug).

Тяжеле́е всего́ (schwerer als alles = am schwersten ist es), — бормота́л он (brummte/murmelte er), идя́ ря́дом со мной (während er neben mir herging), — тяжеле́е всего́ (am schwersten ist es), что рабо́таешь (dass man arbeitet) и ни в ком не встреча́ешь сочу́вствия (und trifft /trotzdem/ in niemandem auf Mitgefühl). Никако́го сочу́вствия (auf keinerlei Mitgefühl)!

Он говорил о том, как много приходится работать, когда хочешь стать образцовым сельским хозяином. А я думал: какой это тяжёлый и ленивый малый! Он, когда говорил о чём-нибудь серьёзно, то с напряжением тянул «э-э-э-э», и работал так же, как говорил, — медленно, всегда опаздывая, пропуская сроки. В его деловитость я плохо верил уже потому, что письма, которые я поручал ему отправлять на почту, он по целым неделям таскал у себя в кармане.

— Тяжелее всего, — бормотал он, идя рядом со мной, — тяжелее всего, что работаешь и ни в ком не встречаешь сочувствия. Никакого сочувствия!